Чтение: Соловьиная кровь

Анастасия Цветаева

СОЛОВЬИНАЯ КРОВЬ

(история одного портрета, одной фотографии и одного дагерротипа)

Посвящаю памяти моей племянницы Инны Андреевны Цветаевой

Зимой 1970 года я получила письмо от незнакомой женщины из рода Иловайских. Ей было нужно со мной свидеться. Мы условились о часе встречи. Ко мне вошла бодрая старушка, чинная и благожелательная.

- Я давно искала возможности с вами поговорить, - сказала она, с тех пор как прочла публикацию в "Новом мире". Ваш батюшка был в родстве с историком Иловайским. Мы - другая линия семьи этой. Лично его мы не знали и даже портрета его не видели, а между тем немало знала наша родня о его жизни. Вот и ваша сестра пишет о нем, и я бы хотела...

Я отвечала, что он часто бывал у нашего с Мариной отца, но мы оба в его доме почти не бывали: туда ходили его внуки, наши сводные брат и сестра.

- В памяти остался образ красивого старика, так и не воспринявшего ни наши имена, ни нас - так далек он казался от всего, что не было его работой над учебниками истории, над издававшейся им газетой под названием "Кремль". Никаких человеческих черт как-то о нем не запомнилось, кроме рассеянности, отдаленности ученого от мира сего. Никакого тепла, старческого, в нем не было. Но я помню, что он с большим уважением относился к нашей матери, второй жене отца, заменившей его умершую дочь в доме, некогда данном им ей в приданое. Вы, верно, слышали, что она умерла от вторых родов, оставив мужу семилетнюю дочь и новорожденною сына. По портрету умершей мы знали, что она на отца не похожа, южный цветок! Его же красота была северная...

- Я принесла вам семейный альбом и еще - шкатулку...

И гостья с трудом положила на рояль свою тяжелую ношу. Блеснула черная крышка, и свет перламутровых инкрустаций волшебно осиял нас. Что бы дал и чего бы не дал за этот клад старины Ираклий Андроников! Пушкинские, допушкинские времена, сумрак отблескивающих фольгой - дагерротипов... На тяжелых страницах пожелтевшего картона, обведенные золотинкой по краю легких, местами облупившихся рамок, жили давно исчезнувшие с земли лица, старинные прически, причудливые наряды, эполеты и аксельбанты парадных мундиров. От них веяло севастопольской кампанией, слухами о Бонапарте и еще более глубокой стариной - суворовскими походами сколькие на них полегли... Моя гостья называла имена, рассказывала биографии, об иных – «сведения - погасли...», след утерян... Долго гляжу я в личико тринадцатилетней Оли, умершей от туберкулеза, чудной светлоглазой девочки. Нежным движением ее обняла старшая сестра, обе грустно смотрят на нас, а над ними - крыло смерти...

- У Дмитрия Ивановича от второго брака тоже была дочь Ольга, она выжила, - говорю я, - а брат ее и сестра, Сережа и Надя, в расцвете юности погибли от той же болезни, незадолго до нашей матери.

Я закрываю альбом. Могильной плитой опустилась на лицезренье и повести тяжелая крышка, черный блеск - но цветут ручьи перламутра, бледные краски Авроры, легкий огонь, радужная зелень, розовость и матовость серебра ...

- Знаете что?- говорю я внезапно, - мне все это видеть одной? Не поздно еще! Поедем к Цветаевым - ко вдове брата и его дочери!

И мы едем.

- Вы увидите портрет Варвары Дмитриевны Иловайской. Брат мой Андрей был на нее очень похож, а его доченька, дочь Инна, Инна Андреевна, ей было два года, когда отец ее умер от туберкулеза, повторила черты отца. В ранней юности она так походила на свою молодую бабушку, этот таинственный в северной семье облик. Да и сейчас...

Новый дом на отдаленной московской окраине, уютная квартира, низкие стены. В комнате Инны в темной раме красного дерева писанный 80 лет назад женский портрет. Он когда-то висел в нашей зале, царствовал над роялем и люстрой, над воздушной высотой дома, по которому она прошла как сон. Над печалью отрочества, Марининого и моего: наша мать ушла тем же путем за своею предшественницей... Но гостья еще не видит его.

Происходит знакомство со вдовою брата и его дочерью.

Невысокая, грациозная, темноволосая женщина накрывает чайный стол, в то время как я раскрываю шкатулку, переполненную бывшим.

Чай отпит.

Наша гостья приступает к рассказу и цели своего визита:

- Когда историк Иловайский был молод, в Россию приехала знаменитая итальянская певица Аделина Патти. Вы не слыхали об этом знакомстве?

Нет, мы не слышали ничего.

- Вот что писал о ее голосе Чайковский, - гостья вынимает древний театральный журнал, - не в силах словами сказать о волшебстве ее голоса, Чайковский пишет: "нечеловеческий", "бесподобный", "неповторимый" . Ее слава гремит по всем странам, но семья Иловайских взволнована небывалой вестью: потеряв от ее пения и красоты голову, Дмитрий Иванович собирается сделать ей предложение. Семья восстает вся: столбовой дворянин женится на певице? Нет! Никогда! Времена были не те, что теперь, - и ему приходится покориться... Но Аделина Патти приезжает год за годом в Россию. Сколько длилась эта любовная связь, неизвестно. И она приехала еще раз в Россию! Уже пожилой. Она умерла в 1919 году...

- По странному совпадению, - говорю я, - Иловайский умер, кажется, в том же году...

- Но мою мать и все то поколение родни нашей интересовало всегда, не было ли ребенка от этого длившегося романа? Вот тут, - гостья перелистывает театральный журнал и кладет перед нами на стол, в овале пожелтевшего листа отделяя изображение от текста, портрет Патти - так вот она, слава Италии!

Продолговатое лицо, снятое в три четверти, обрамленное по моде тех лет. Высоко подняты волосы над лицом, высоко поднята на стройных плечах голова. Темный взгляд из-под ресниц, стрельчатых, скорбь у рта. Разлука с любимым? В полуопущенном взгляде - какая горечь... Вырез белого платья. Обнаженные ниже плеч руки в длинных перчатках уронены, в их движении борются и безнадежность и грация - и одна не победит другую. Я смотрю потерянно и влюбленно - не влюбиться в это лицо нельзя! В нем - тайна...

Но я уж не гляжу на нее. Всей остротой близорукого зрения я стараюсь прочесть тонкие легкие буквы еле зримого факсимиле. Дальше стерто, и снова четкие слова. Росчерк длинный, как шлейф.

Все.

Это длится - минуту.

В комнате еще дышит вопрос нашей гостьи: был ли ребенок от этой связи?

Молча я подвожу гостью к висящему на стене портрету. Продолговатое лицо, повернутое в три четверти, только не левым профилем, а правым, в обрамлении длинного, каштанового локона. Грациозно поднята на плечах голова. Во взгляде больших карих глаз - грусть. Тень улыбки трогает рот. Вырез голубого атласного платья, вырез кружев, приколотая к корсажу роза, обнаженные ниже плеч руки. И в то время, как в том лице нет красок, они только угадываются в сером изображении журнала, здесь они - цветут. Зноем юга нежно пылает щека персиковым загаром.

Четыре человека стоят перед портретом. Трое из них знают его долгие годы. Для гостьи он - открытие. Будь оба лица повернуты в одну сторону - сходство было бы явно. Но портретное большое лицо повернуто навстречу взгляду маленького журнального изображения. Смотрят ли друг на друга - мать и дочь? ...

- Д-да ... - говорит за моей спиной кто-то из Цветаевых, вдова брата или его дочь, внучка женщины на портрете - я не могла разобрать.

- Если так, - говорю я медленно, упоенная пониманием, разверзающимся над прошлым, - то понятно, почему Дмитрий Иванович запретил дочери сцепу: чтоб не постигла ее участь матери, отнявшая у певицы - любимого. Счастья хотел дочери... Им потерянного. Только став женой нашего отца, она смогла петь за границей. Она пела в каком-то из итальянских театров. Неужели на своей родине? Господи, какая судьба...

В лице матери - скорбь. Разлука с любимым, где-то в снегах России растущая, ее не знающая дочь! В лице матери - грация печали, что-то оленье. Может быть, в юные годы, когда росла и голос рос, а отец запретил ей будущее певицы - и зажглась во взгляде эта печаль.

Мы долго и дружно беседуем в этот вечер. Никто не спорит. Скепсис и трезвость наших хозяек - и вдова брата и его дочь, дети века, - сражены.

- Знаешь, на вопрос мой о матери Варвары Дмитриевны - Лера, ее дочь, отвечала, что в доме Иловайских не сохранилось ни одного рассказа о ней, не чтилась ни одна ее вещь. Не осталось воспоминания. Точно ее и не было в доме!

- Помню дагерротип, - говорю я, - где рядом с пожилой, точно вырубленной топором женщиной (говорили - румынкой, женой Иловайского), стоит совсем на нее не похожая девочка и очень маленький мальчик, вскоре вместе со своей матерью ушедший из жизни. Мачеха Варвары Дмитриевны?

Как властна и живуча итальянская соловьиная кровь! Подарив в дом, суровый и северный, непонятно-южный цветок, она и его в поколениях одарила своей печатью... Оставленный ею сын, маленький красавец, мой брат Андрей, воспитанный нашей матерью, после долгой разлуки услыхал от нее восхищение: "Как ты похож на неаполитанского юношу". Видя его неразлучным с мандолиною, она, умирая, завещала ему гитару, и он играл на этих инструментах постоянно. А Лера пела ведь тоже сопрано. Так возрождался в покинутой дочери, в невиданной ею внучке - бесподобный голос Аделины Патти, два поколения, стихия, полнил колоратурой анфиладу нашего дома, под добрым согласием мужа вырываясь назад, в наглухо замолченную Италию... Разве выдумаешь такой рассказ?

- Ася, ты может быть, не знаешь: когда Инне было шесть лет с половиной, годы спустя после смерти Андрея, - говорит вдова брата, я повела ее на проверку ее ранних музыкальных способностей в Гнесинское музыкальное училище. Инна была зачислена кандидатом на первое место - рука была мала, решили начать со скрипки. Увы, летом мне Пришлось из Mocквы уехать далеко, надолго, и музыка для Инны осталась мечтой...

Наша гостья смотрит на взрослую Инну. В легкой смуглости ее лица, в волнистых темных волосах - явное сходство с портретом.

- Как она могла оставить так далеко дочь! - думаю я вслух.

Аделина Патти восемь раз приезжала в Россию.

К любимому?

К покинутой дочери, которую себе взял отец?

Поздно! На часах - полночь. Надо успеть на метро, с драгоценной ношей альбома, шкатулки. В сердце моем – или в их сердцах тоже? Какое-то удивительное тепло... Жар смолкшей элегии - или ноктюрна?

На улице - ночь и мороз. И не долг ли был записать все это? Но если все это - бред, то почему - портрет ее нам показала, закрывая альбом, гостья, - почему в нем среди семейных фотографий - высоко поднятая голова обожаемой, жизнью отвергнутой Аделины?

Почему?

Странным, экзотическим цветком - как, может быть, ее дочь в семье русского историка Иловайского, цветет среди членов этой семьи фотография Аделины Патти.